ОСТАННІ НОВИНИ























30 листопада, 2020



























Фото: president.gov.by
11:51 10.08.2020

"Ніколи Путін не буде президентом до 2036 року!", - Лукашенко

Президент Білорусі Олександр Лукашенко про політику, особисте життя, відносини з Україною та Росією в інтерв'ю виданню "ГОРДОН". Частина перша (рос.).

– Александр Григорьевич, здравствуйте. Очень рад, что у нас сегодня получилось с вами встретиться. Я давно хотел сделать с вами большое интервью и благодарен, что вы меня приняли. Знаю, вы росли без отца. Тяжело ли это было и пытались ли вы когда-то установить, кто ваш отец, и найти с ним какие-то контакты?

– Тяжело ли было? Я не помню, чтобы было тяжело. Знаете, тогда безотцовщина – после 10–12 лет окончания войны – это, наверное, была какая-то

– Все без отцов…

– Естественно было. Это во-первых. А во-вторых, в те годы, когда ты малыш, когда все растут в куче, когда действительно чего-то не хватало… Много чего не хватало. И я сейчас, с нынешних позиций, нынешних детей: не только своих, но и вообще смотрю на те времена… Слушайте, это не белое и черное – это космос. Поэтому сравнивать даже невозможно. Ну, тогда жили все как-то примерно одинаково, бедно жили. Это восток Беларуси, под Смоленском фактически. Россия, Западная Россия, Восточная Беларусь. Это небогатые регионы. Да и земли там не такие, как на западе Беларуси или Украины, допустим. Поэтому хватало всего, но чтобы я уж сегодня посыпал пеплом голову и рыдал, что вот так было тяжело до невозможности… Но в школу пошел хорошую.

– Но вы когда-нибудь пытались установить, кто ваш отец?

– Да, один раз, мне кажется, я видел своего отца, когда он пришел к нам. Мы с мамой жили в деревне с первого до последнего дня, и я сейчас туда приезжаю. Я помню: он приходил домой… Смутно очень помню: мне единственное, что осталось в памяти, – это очень-очень высокий человек. Где-то за два метра. Подтянутый, высокий человек. Больше я об отце ничего не помню. И пусть меня мама простит: она даже не хотела, чтобы я что-то говорил и вспоминал об отце. Ну, во-первых, она по характеру такая была: "Сын мой – и все". Никаких, там, близких, родных…

Она очень ревниво меня опекала всегда. Обычная, простая, можно сказать, неграмотная, деревенская женщина, но жестоко меня опекала: "Вот это мое, мое, мое, вот". Она всегда гордилась мною. Почему? Потому что я неплохо всегда учился. А потом еще, чтобы я немного мог развиваться, и в музыкальную школу поступил. У нас был филиал, купила мне баян, пешком пошла, принесла его. Мы зарабатывали целое лето деньги на то, чтобы купить этот баян. У меня были кое-какие способности – больше они реализованы сейчас в младшем моем сыне.

– В школе вы были трудным учеником и даже стояли на учете в милиции. Почему?

– Да. В детской школе милиции меня поставили на учет. Однажды мы… Я говорю: банда у нас такая была в школе ребят, которая переворачивала скамейки, там… Вот перемена – это все. Если где-то что-то случилось, меня даже не было в школе – все равно считают, что это я организовал какую-то заварушку. Ну, для воспитания… Жестко там было все.

Для воспитания меня сразу – на учет в детскую комнату милиции. И я вам скажу: воздействие было очень серьезное. Честно говоря, мне это не то что неприятно было – я этого побаивался немножко и мне очень было плохо из-за матери. Потому что сразу же всегда матери…

Мать у меня жестко к этому относилась. Ну, и жалко было все-таки. Она начинала плакать, там, и так далее. Поэтому я такой был: не то что трудный ребенок, но мне надо было что-то где-то перевернуть.

– Михаил Сергеевич Горбачев говорил мне, что во время ратификации Беловежских соглашений в Верховном Совете СССР он сказал: все предали, коммунисты все предали – один Лукашенко голосовал "против". Почему вы голосовали "против"? Причем один.

– Вы знаете, ну, во-первых, я историк. Настоящий историк. Историк патриотичный, патриот. Меня на истфаке так воспитали. Кстати, на истфаке учились всего 50 человек, из них несколько случайных: я и ребята, которые закончили армию. Все с истфака тогда у нас, с университета шли прямиком работать лекторами, инструкторами отдела пропаганды и агитации райкомов и горкомов. То есть партия целенаправленно готовила…

– Готовила, да.

– …для себя кадры. И вот этот факультет туда попал. Поэтому, конечно, мозги промывали как следует. И более того: я параллельно заканчивал школу лекторов. Несколько человек – нас отобрали, чтобы мы могли заниматься потом лекционной работой. Я тогда какое-то время общество знаний – возглавлял районную организацию и лекции читал. И я международником всегда был. А потом меня партия догрузила второй лекцией: атеистическая пропаганда. Я и Библию-то не читал – какая?.. "Прочитаешь". Ну, так надо было. Правда, это мне помогло разобраться в жизни, и я очень сталкивался много со священнослужителями, которых и сейчас вспоминаю добрым словом. Поэтому я не скажу, что они меня убедили в существовании Господа Бога и прочее… Мы с ними боролись, у нас с ними…

– Но вы атеистом остались?

– Я – атеистом?

– Да. Сейчас.

– Вы знаете, вот для меня это… Я на эту тему вообще никогда не рассуждал. Однажды пошутил, что я в советские времена был атеистом и лекции читал по атеизму, и наш митрополит Филарет – почетный митрополит, слава Богу, жив и здоров – он ко мне подошел… Ну, как отец для меня был. И говорит: "Господин президент, больше не говорите, что вы были атеистом". Я говорю: "Ну, я был, никуда от этого не денешься". – "Ну, вы же не атеист". Я говорю: "Там, где мой народ". Ну, я постоянно в церковь хожу, у меня традиция: там, на Рождество, Пасху… Почему? Туда люди приходят. Люди верят. И у каждого человека в душе своя вера.

– Вы уважаете чужую веру просто.

– Я уважаю чужую веру, я и уважаю свою веру, вашу веру. Но у меня это не напоказ. Я не стою возле иконы, на колено не становлюсь, не молюсь, не стучусь лбом о пол и прочее. Это твое внутреннее. И я никогда напоказ это не выставлял. Я больше, может, личное выставлял напоказ, ну, если можно так сказать, чем вот веру. Поэтому я на эту тему нигде никогда не рассуждал. И у меня никто нигде никогда и не спрашивал, верующий я или нет. Все мы – верующие.

– Почему же вы, историк, проголосовали против ратификации Беловежских соглашений?

– Так вот я, во-первых, был патриотом. А во-вторых, это убеждение мое. Я любил свою страну. Я считал, что Советский Союз – это государство, которое стабилизировало мир. Я же международник, им был и убеждал всю жизнь, искренне убеждал людей, что это так.

Во времена Горбачева – я могу его по-разному оценивать… Я очень часто с ним встречался. Я, пацаненок из какого-то там села, занимаясь экономическими реформами, был приглашен несколько раз на узкие совещания к Горбачеву. Он меня знал лично и задавал мне лично вопросы.

– Интересно.

– "А как будет, если сделаем так? Вы как там снизу это видите? А как будет, если сделаем это?" И вы знаете, что я один из тех, кто загубил программу "500 дней" – помните такую?

– Явлинского, конечно.

– Явлинский, Болдырев, там, кто-то еще…

Да-да. Шаталин.

– Да. И когда обсуждалась эта программа, я как раз присутствовал на итоговом совещании, очень узкий был круг. Премьер-министры – они… Рыжков, Аганбегян – с одной стороны. Они – с другой. И очень… несколько человек буквально – как эксперты.

Наверное, меня Горбачев пригласил как эксперта из Беларуси. Ну, и когда шли уже дебаты к концу, тут молодежь – это же… Вы знаете как? Явлинский… Давили, убеждали и прочее. И Михаил Сергеевич пишет мне записку. Там узкий зал, стол длинный, я в конце сел, тихонько думаю: ну куда мне в калашный ряд? Сижу тихонько. Он мне эту записку написал и передает через своего помощника. Известного помощника. Мне приносят – я открываю: "Товарищ Лукашенко, не могли бы ли вы выступить сейчас по этому вопросу?" Да Господи, я же не готовился к этому. Ну, а Горбачев: это же генсек – написал.

– Конечно.

– Ну, я сижу тихонько: ни да, ни нет. Он на меня смотрит вот так, спрашивает. И я ему махнул головой. "Пожалуйста, теперь послушаем человека снизу". Ну, и я искренне… Я прочитал эту программу, насколько мог, говорю… Но ключевым, что помню до сих пор, – я ему говорю: "Михаил Сергеевич, у нас огромная страна. Кто-то ее называет империей. Неужели вы думаете, что спустя столько времени, когда мы укореняли, укрепляли основы, вот это и это, – мы за 500 дней можем перевернуть эту страну? Мы превратим ее в хаос".

– Утопия.

– "И опрокинем". Ну, вот… вот смысл был моего выступления. Он ее сразу же: "Если снизу не воспринимают, эта программа не годится". Рыжков, Аганбегян – ну, как обычно у Горбачева… создать совместную группу, "проработайте, доработайте". В общем, ее отклонили. Ну, наверное, после этого Явлинский… Может, он уже меня и забыл, но они меня очень: либералы эти…

– Я думаю, помнит.

– Ну, может быть. Но пусть не обижается.

– Я видел кадры и видео, и фото ваших встреч с Ельциным. Два огромных таких мужика, очень похожих фактурно… У вас хорошие отношения были с ним?

– Очень хорошие. Если бы его отдельные кадры не сталкивали с того пути, по которому мы шли – мы могли бы сделать больше. Ну, в силу определенных обстоятельств: вы знаете каких – Бориса Николаевича обычно пичкали другой информацией, давали камеру, и он иногда мог рубануть. Помните случай Шеремета…

– Конечно.

– Провокацию эту на границе. Это же спланировано было. Мы это видели: спланировано. И потом, в заключение, – Ельцин. Ну, Борис Березовский: мой потом старый друг – он говорит: "Вы скажите ему вот это". И Ельцин мне: "Шеремета пусть отпустит". Вот типа этого.

Вы знаете, конечно, это влияло негативно на наши отношения, но это было сказано и забыто. Вот он сказал: Ельцин – и через минуту он забыл. Встречаясь с ним, мы все равно… мы с ним всегда были на "ты". По его требованию. Он старше меня намного был, но он от меня требовал: "Не называй меня на "вы". Мы с тобой на "ты". И он искренен в этом отношении был. У нас были хорошие с ним отношения.

– Леонид Данилович Кучма, который очень тепло к вам относится, я как-то ему говорю: "Леонид Данилович, а мог бы Ельцин повести себя по отношению к Украине так, как повел Путин?"

Нет-нет.

– И Кучма сказал: "Никогда!"

– Нет.

– А по отношению вот к Беларуси так, как ведет себя Путин, мог Ельцин себя повести?

– Вы знаете, у Ельцина и у нынешнего президента форма… не форма даже – ответственность иная. Ельцин – его особенность: Союз развалился, Ельцин не был сторонником развала Союза. Они боролись за власть.

– Конечно.

– Ему не нужна была… ему не нужно было разрушение. И у Ельцина, как он говорил часто, загуглено это было… он очень часто об этом мне говорил: он считал себя виновным…

– Вот так.

– …за распад Советского Союза. И он понимал… Его и Запад сдерживал, у него тренд был такой: ну, демократ и прочее…

– Да.

– Независимость республикам… Он же этого наговорил. И даже внутри: "Берите…"

– "Берите сколько хотите суверенитета". Да.

– Суверенитета. Да. То есть у него уже был заданный вот этот тренд. Он уже из этой колеи выскочить… Мог, он же с характером.

– Да.

– Но он не хотел.

– Но в душе…

– …он абсолютно был императором, он был предан этой стране. И вот случай я помню. Собираемся: Чубайс, там, администрацией руководил, ну, там, правительство – они были… Своеобразное было правительство – мне с ними было непросто, потому что мы были разные. И как-то они на Беларусь там наехали в очередной раз по ценам, по поставкам энергоносителей. И тогда это бартер был, процветал со всех сторон.

– Да.

– И я приехал в Кремль, мы вели переговоры. И тут вообще… ну, в узком кругу вообще встреча. И мы обсуждаем вопросы – ну, а я всегда… в карман за словом не полезешь – я говорю: "Борис Николаевич, ну что это за поведение ваших подчиненных?" И они же здесь сидят. Чубайс сразу пятнами пошел фиолетовыми. Кто-то там еще с ним был… Ну, люди. "А в чем дело?" Я говорю: "Ну, мы же с вами договорились: вот так, так и так. Почему наши договоренности кто-то реализует и меняет?" – "А в чем дело?" Я ему начинаю рассказывать про ценообразование, про поставки, там, взаимные и прочее. "Беларусь обижаете? Не годится, товарищ Чубайс". До сих пор я помню эту фразу.

– Класс.

– Через час было все возвращено к тому, как мы с ним договорились. Все вопросы были разрешены. И у него ко всем республикам было такое отношение. Он считал, что он старший, он должен поддержать, он должен помочь.

– Вы знаете, система другая. Особенно сейчас. У Путина была хорошая черта. Я ему часто говорил: "Ты знаешь, Володя, вот если что-то от тебя взять", – когда за обедом, там, в узком кругу, вдвоем мы, – "я знаю, что… что надо сделать". – "И что?" Я говорю: "Добиться от тебя обещания. Если ты пообещаешь, ты никогда не отступал от обещанного". Это хорошее…

– Хорошее.

– Для военного человека… Сейчас вот в эти полгода я вижу: одно сказано, кто-то переделал, другое сказано, отступили… И вот это барахтанье: Путин обещает – правительство решает по-иному. Ну, не могу сказать про это правительство: мы еще с ним не работали. А прежнее – точно. Могу пример привести. Сидим, ведем переговоры по закупкам нефти. Я говорю: "Ладно, будем покупать по мировым ценам у вас нефть. Но мы платить вам премии – вашим компаниям, которые нам поставляют нефть, – не будем". Это абсурд – согласитесь.

– Конечно.

– Это нам надо заплатить премию. Тем более, пошли уже падения на цену. Путин поворачивается к правительству: "Да ну он же прав. Как? Это же мы должны, – говорит, – платить ему премию и прочее. Никакой премии". Потом о Гуцериеве шла речь. Я говорю: "Ну, у меня есть давний-давний товарищ мой – мы договоримся о поставках без премии". Ну, сколько поставят, столько пусть без премии и поставляют. Через сутки все вышло наоборот. Почему? И это вот я пример один привел. Но мы же договорились? Все наоборот. И притом справедливо. То есть вот нет этой вот жесткой: вот договорились – сделали.

– Александр Григорьевич, а вы понимаете, почему Ельцин выбрал в преемники именно Путина? И не жалел ли он об этом потом?

– Да, я понимаю, но я об этом говорить не буду. Не хотелось бы мне влезать в их отношения. А то, что он сокрушался и жалел, – так я же у него часто бывал.

– Жалел?

– Это было очень часто. Я его пытался успокоить. Ну, надо понимать: знаете, ведь Ельцин был такой: властолюбивый – человек. А Путин же тоже не подарок.

– Но Ельцин добрый был.

– Добрый… Я его называл "добрый русский медведь". "Добрый русский"…

– Большой человек, широкий.

– Большой, он добрый был. А Путин, проводя свою политику… Конечно, Ельцин рассчитывал, что Путин будет бегать к нему и все время советоваться по тому или иному вопросу.

– Рассчитывал.

– Да. Но это невозможно и неприемлемо, и это не для Путина. И вот это – первая причина… Ну, может быть, не совсем первая, которая образовала между ними трещины. Потому что я был свидетелем тому. Не хочу просто называть факт, хотя могу. Это был случай, когда Россия отказалась от базы на Кубе…И в Камрани во Вьетнаме. Отказалась. А я приехал навестить Ельцина. И он в Барвихе бегает по коридору… Я говорю: "Борис, что с тобой?" И он: "Да зачем отказались? Да это же копейки! Да нефть стоила 8 долларов за баррель… 8 долларов за баррель. Я держал эти базы. Зачем отказались?" И прочее. Я говорю: "Слушай, Борис, успокойся, сядь, – говорю, – ты же не президент, ему виднее. Наверное, не нужны эти уже базы Российской Федерации".

– Класс.

– Ну, такие рассуждения. Это первый был случай, когда я заметил, что он начал просто беситься. А Наина – прекрасная женщина, мы с ней дружим до сих пор – она меня все держит… дернет: "Саша, скажи ему, скажи ему, он же с ума сойдет, ему же нельзя, у него сердце больное, успокой". Я говорю: "Борис Николаевич, пойдем лучше вина по рюмке выпьем". – "Ну ладно. Ты есть приготовила?" – "Приготовила". – "Пошли покушать".

– Владимир Владимирович говорит, что мы с ним познакомились. Я, правда, слабо это помню… Я совершал визит в Российскую Федерацию официальный. Ну, и как обычно, посещаешь другой город. Ну какой? Родной мой Питер. Я очень Ленинград любил и очень люблю и сейчас. Я приехал в Питер, а встречал и сопровождал меня там от делегации питерской Владимир Владимирович Путин.

Он когда стал президентом, мы сидели и обедали, он говорит: "Слушай, а ты не помнишь, когда мы с тобой познакомились в первый раз?" Я говорю: "Ну, наверное, где-то ты с Ельциным, может, где-то…" – "Нет. Ты помнишь, ты приезжал к Собчаку?" Я говорю: "Да, помню. Помню, в театр ходил". И он мне начал рассказывать: "А ты не помнишь, кто тебя встречал?" Я говорю: "Неужели ты?" Вот тогда мы с Владимиром Владимировичем познакомились. Что касается…

– Чем отличается?

– Чем отличается?.. Ну, он стал маститым руководителем. Вы знаете, когда я его встретил в первый раз президентом – ну, это, наверное, был больше воспитанный сотрудник КГБ. В хорошем смысле слова. Он аккуратно наблюдал за ситуацией: опыта у него там особого не было в этих хитросплетениях. Но вел себя достойно. Он всегда себя вел достойно. Он на рожон никогда не лез, не спорил, выслушивал…

– Прислушивался.

– Да, точки зрения выслушивал. Оставлял за собой право потом подумать, еще раз где-то сказать. Сейчас он это все знает, ему сейчас не надо дополнительно думать, у него компьютер работает уже…

– А в нем осталось еще вот что-то человеческое такое, настоящее? Или он уже превратился в функцию, в государственную функцию?

Нет-нет-нет. Функционала у него хватает, но Путин человек. Я вам не скажу, что он вот, ну, как мы с вами вот говорим, человек. Вот он такой весь: он понимает, что это хорошее… Он человек. Своеобразный человек, он не похож на других и так далее. Мне не нравится у него главная черта… Ну, это для политика супер. Он никому не доверяет.

– Ну, школа.

– Может, и школа. Знаете, вот у меня этого не хватает. Нельзя быть таким открытым… и знаете, вот все обнажено, иди, заходи и…

– И бери.

Да-да, и бери. Он в этом отношении сдержан, закрыт. Он любит… Почему я говорю "человек"? Он любит все человеческие прелести. Ну, в кавычках "прелести". Он и спортсмен хороший, он и на лыжах, там, и может… и рюмку вина выпить, бокал вина, и пошутить, и посмеяться, и в компании побывать. Ну, это скрыто, это не так, там, допустим, как у меня.

Я могу прыгать, бегать, там, в хоккей играть, обниматься, целоваться, сидеть, там, с кем-нибудь, даже девчонки какие-то слева могут сидеть и меня полоскать за это. Он более закрыт в этом отношении. Но это не значит, что он в этой части не человек. Это как я воспринимаю. Может, я ошибаюсь.

– Ну, если я скажу, что неправда, это будет несвойственно моему стилю. Да, у нас есть определенное напряжение, потому что мы оба – сильные личности. Извините за нескромность.

– Вы знаете, я бы вас на его месте невзлюбил сразу же, потому что когда я вижу на экране, как вы обнимаетесь во время встречи, это уже повод для того, чтобы вас не любить. Я не хочу его обидеть в данном случае.

– Ну, вы знаете, я это делаю искренне. Я считаю Владимира Владимировича своим старшим братом. Искренне считаю своим братом старшим. Но не в том плане, что ты старший, а мы тут вот никакие, младшие. Нет! Ты действительно и по возрасту, и по весу старший брат. Но в поведении старшего и младшего брата – я не знаю, есть ли у вас братья…

– Нет.

– Ну, вот и у меня тоже нет. Я считаю, что старший брат всегда должен младшего поддерживать. У нас в деревне было всегда так. Многодетные семьи, старшенькие тащили за собой младшеньких. И это у меня в голове. Я часто Путину говорю: "Старший брат помочь должен, подсказать". Не подножку подставить, когда ты бежишь, там, или стараешься что-то сделать, а поддержать. И я его таковым и считаю. И старался выстраивать отношения. Он несколько другой. Он человек городской. Ну чего там говорить…

– А вы часто ссорились за эти годы?

– Ой, слушайте, чего только у нас не было! Мы очень хорошие друзья, несмотря на эти вот перипетии. Я надеюсь, что мы и остаемся друзьями. В том плане, что я ему могу сказать все, что я считаю нужным. Он мне тоже может сказать. Даже по-мужски можем матюкнуться друг на друга…

– Ну, кричали друг на друга, мне говорили, иногда, да?

– Нет, кричать…

– Не было крика?

– Никогда не было крика, потому что я все-таки аккуратен в этом отношении. А у Путина нет привычки кричать. Я могу где-то, там, рыкнуть-гыркнуть, но какой смысл? Повода никогда такого не было, чтобы именно кричать. Но эмоционально обсуждая темы, доказывая друг другу… Ну, как в народе говорят: чуть ли не за грудки хватали друг друга… Это у нас почти каждую встречу бывает, когда мы один на один обсуждали какие-то вопросы.

– Ряд лидеров стран СНГ рассказывали мне, что Путин в начале их отношений пытался их обаять, очаровать, завербовать, а если это не получалось, переходил к прямым угрозам. Вам он когда-нибудь угрожал?

– Никогда. У него тезис такой… Он мне однажды это прямо сказал: "Слушай, Саша, я ведь понимаю…". Я ему говорю, ну, недавно вот: карты эти и прочее, интеграция… Я говорю: "Слушай, но мы же не вечны. Мы с тобой на излете. Рано или поздно мы с тобой уйдем, и наша задача сейчас – оставить после себя то, за что нам те, которые придут, скажут "спасибо". Наши дети".

Такой был пассаж и такие рассуждения. И я ему говорю: "Не надо давить ни на меня, ни на Беларусь". Он меня прервал и говорит: "Слушай, Саша, неужели ты думаешь, что я… я позволю себе на тебя давить?" И фраза: "Я же знаю: если на тебя надавить, все будет наоборот – бесперспективно и бесполезно". Это его была фраза. И он это сказал искренне. Человек может же, ну, просто сказать.

– Да.

– А тут такая заварушка была и разговор, что это было сказано искренне. У него не было попыток на меня надавить. Он понимал – и это правда – давить на меня бесполезно. Я всегда пойду на компромисс, если это касается меня лично, еще чего-то

– Но до определенной черты.

– Но если это касается страны, если я вижу, что это несправедливо, для меня это неприемлемо. Справедливость – это основа того, что я пытаюсь делать или проводить любую политику… В основе – справедливость. Законы – да, все хорошо, в законах не пропишешь. Справедливость – это главное. Если я вижу, что пытаются наклонить моих людей, мой народ, мой пятачок этой земли, Беларусь, – все, это… это все.

– Вы и Путин называли распад Советского Союза величайшей геополитической катастрофой ХХ века. И в этом вы как бы сошлись. А в чем вы еще похожи с Путиным?

– Я не знаю, как Путин оценивал распад Советского Союза.

– Он говорил, что это его главная трагедия жизни.

– Это было потом.

– Интересно.

– Это очень интересно. Я считаю, что политик, конечно, меняется со временем, его взгляды и так далее. Но не в угоду конъюнктуры.

– В чем вы еще похожи с Путиным? Что общего у вас?

– Нет, мы с Путиным вообще не похожи.

Ха-ха!

– Мы похожи только тем, что мы мужики.

– Что вы оба – президенты.

– Вот, Дмитрий, мы с ним – мужики. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вот тут мы похожи абсолютно. А все остальное: и наше воспитание… Ну, образование и у него, и у меня гуманитарное. Он – и доктор… кандидат экономических наук, но хотя юрист. Я экономический факультет заканчивал – правда, наукой не занимаюсь и диссертации не пишу. В этом отношении где-то какая-то схожесть есть. Но мы с ним абсолютно разные люди. Абсолютно разные.

– За последние годы между Россией и Беларусью были и нефтяные, и торговые, и продуктовые войны. Россия постоянно давит на Беларусь. Вот Путин может остаться президентом до 2036-го года…

Нет-нет. Это вы выдумали, это вы придумали. Никогда Путин не будет президентом до 2036 года! И вот я вам 100% гарантирую… Во-первых, все зависит от ситуации, от обстановки.

– Да.

– А она – видите какая. И лучше не будет. Естественно, все будут валить на Лукашенко, на Путина, на Гордона, если он будет руководителем. Ну, мы первые. Мы – главы государств, поэтому будут валить. Путин не будет держаться, как я говорю, посиневшими руками за власть. Он найдет вариант того, чтобы к власти пришли люди или человек, который продолжит тот путь развития России, который существует сейчас.

– Вы интересную вещь сейчас сказали. То есть вы утверждаете, что до 2036-го года Путин не будет?

– Нет.

– Скажите, пожалуйста: но за эти 20 лет, которые вы проводите вместе переговоры с Путиным, честно, по-человечески, вы от него не устали?

Что-то у него есть, от чего не устаешь. Нет-нет. И вы знаете, в переговорах… Слушайте, можно от Ангелы Меркель устать. Я, глядя, как они вели переговоры… От нее – да. Но это – волчица. Но это Европа потеряет сильно. Настолько цепкая, настолько въедливая, трудолюбивая, сутками… Это же из-за нее сутки сидели…

– Но скучная.

– Ну, а переговоры – это беда. Это скукота. Если настоящие. Это скукота страшная.

– Путин повеселее.

Нет-нет. Ну, Путин – он не вникает в эти детали – да? Это принцип: заранее проработать, посмотреть и прочее, там. "Ну чего мы сидим? Чего вот тут?.. Подожди, еще вот тут не разобрались. Ну, давай поручим – пусть правительства разберутся, доложат, в конце концов. Чего мы тут паримся за них?" Нет-нет, Путин на переговорах не скучен.

Конец первой части...

Материал издания "ГОРДОН".

Президент Білорусі Олександр Лукашенко про політику, особисте життя, відносини з Україною та Росією в інтерв'ю виданню "ГОРДОН". Частина четверта (рос.).
10:51 11.08 2020
Президент Білорусі Олександр Лукашенко про політику, особисте життя, відносини з Україною та Росією в інтерв'ю виданню "ГОРДОН". Частина третя (рос.).
10:42 11.08 2020
Президент Білорусі Олександр Лукашенко про політику, особисте життя, відносини з Україною та Росією в інтерв'ю виданню "ГОРДОН". Частина друга (рос.).
10:30 11.08 2020
Володимир Зеленський в інтерв'ю британському виданню The Telegraph розповів про українсько-американські відносини, труднощі президентської посади та переговори з Росією про мир на Донбасі.
21:12 02.06 2020
З 2010 року мільярдер-філантроп попереджає нас про те, що світ не готовий до смертоносної пандемії. Він навіть говорив про це з Трампом.
20:21 03.04 2020
У четвер 28 листопада міністр Кабміну Дмитро Дубілет на своїй сторінці у Фейсбук поділився баченням, як наступного року на переписі населення можна заощадити 2–3 млрд грн.
23:59 08.12 2019
Очільник проєкту "Книжка року-2019" Костянтин Родик розповідає про ситуацію на книжковому ринку України, взаємодію з Мінкультом та Українським інститутом книги
11:36 08.12 2019